ГЕРОИ 2021. КАПИТАНЫ СВОБОДНОГО РЫНКА
ГЕРОИ 2022. Лоцманы в туманной реальности
Григорий Михнов-Вайтенко, управляющий делами Объединения православных общин апостольской традиции. Организация силами волонтеров юридической и медицинской помощи беженцам из Украины.
Григорий Михнов-Вайтенко, управляющий делами Объединения православных общин апостольской традиции. Организация силами волонтеров юридической и медицинской помощи беженцам из Украины.
Григорий Михнов-Войтенко
В Петербург с конца февраля 2022 года прибыли тысячи беженцев с Украины. Для них открыты пункты временного размещения в Ленобласти, где беженцу предоставят ночлег, питание, первую медицинскую помощь. Государство вывозит людей из зоны боевых действий, дает возможность оформить необходимые документы для проживания в России, но не погружается в каждый случай экстренного переселения. Между тем беженцы – люди, пережившие как минимум эмоциональные (нередко и физические) травмы. Кто-то был разлучен с семьей и хочет скорее найти родственников; кто-то оказался в эвакуации, не имея с собой никаких вещей; у многих возникли проблемы со здоровьем. Решением таких частных важных вопросов занимаются волонтёры.
Организацию медицинской и юридической помощи взял на себя управляющий делами Объединения православных общин апостольской традиции Григорий Михнов-Вайтенко. У беженцев возникла острая потребность в помощи врачей: они жили в зоне военных действий, ночевали в холодных бомбоубежищах, испытали сильный и длительный стресс. Вместе с волонтёрами Григорий Михнов-Вайтенко создал систему, уже показавшую свою эффективность. Около 5 тыс. беженцев получили поддержку его команды.
У Вайтенко необычное прошлое. Сын поэта Александра Галича, он окончил ВГИК и в 1990-е работал на телевидении. Затем служил в храме в Старой Руссе, но ему пришлось выйти за штат из-за несогласия с РПЦ по поводу конфликта на Украине. Вайтенко остался религиозным служителем и перешёл в Апостольскую православную церковь, где получил титул архиепископ Варяжский. «И Христос был беженцем», - говорил Григорий Вайтенко в одном из интервью. «Что такое бегство в Египет? Семейство бежит в Египет от репрессий, от угрозы смерти. Что происходит сейчас? Всё то же самое. Поэтому помощь беженцам – это абсолютно смысловой, корнеобразующий принцип христианский. Этим нужно заниматься в любое время», - говорил он.
Организацию медицинской и юридической помощи взял на себя управляющий делами Объединения православных общин апостольской традиции Григорий Михнов-Вайтенко. У беженцев возникла острая потребность в помощи врачей: они жили в зоне военных действий, ночевали в холодных бомбоубежищах, испытали сильный и длительный стресс. Вместе с волонтёрами Григорий Михнов-Вайтенко создал систему, уже показавшую свою эффективность. Около 5 тыс. беженцев получили поддержку его команды.
У Вайтенко необычное прошлое. Сын поэта Александра Галича, он окончил ВГИК и в 1990-е работал на телевидении. Затем служил в храме в Старой Руссе, но ему пришлось выйти за штат из-за несогласия с РПЦ по поводу конфликта на Украине. Вайтенко остался религиозным служителем и перешёл в Апостольскую православную церковь, где получил титул архиепископ Варяжский. «И Христос был беженцем», - говорил Григорий Вайтенко в одном из интервью. «Что такое бегство в Египет? Семейство бежит в Египет от репрессий, от угрозы смерти. Что происходит сейчас? Всё то же самое. Поэтому помощь беженцам – это абсолютно смысловой, корнеобразующий принцип христианский. Этим нужно заниматься в любое время», - говорил он.
В интервью РБК Петербург Григорий Вайтенко рассказал, как волонтёры помогли обратившимся к ним людям и чем беженцы из зоны боевых действий отличаются от мигрантов.
Тонкие места
— Почему возникла потребность в волонтёрских движениях, которые помогают беженцам с Украины?
— Примерно к середине марта стало понятно, что поток беженцев — прежде всего с Донбасса, достаточно велик. Он не прекращается и сейчас; в октябре-ноябре стало много беженцев из Херсонской области, в частности,из Новой Каховки. Помощь от государства значимая — администрация Ленобласти организовала всё, что было в её силах для того, чтобы принять людей в пунктах временного размещения. У беженцев есть крыша над головой, питание. Главную вещь, которую сделало государство к сегодняшнему дню — урегулировало правовой статус людей, у которых на руках есть документы либо Украины, либо ДНР и ЛНР. Сейчас они могут официально находиться в России, устраиваться на работу, получать полис ОМС. Но есть огромное количество «тонких» мест, которые решить невозможно без участия социальноориентированных структур. Поэтому мы с церковными коллегами посовещались и приняли решение сделать такой центр помощи беженцам и вынужденным переселенцам на базе нашей петербургской общины.
— Какие «тонкие места» вы имеете в виду?
— Во-первых, информационная поддержка. Потому что люди оказались в другой стране — временно, постоянно, не важно как. Они не очень понимают, какие законы здесь действуют, какие у них есть права, куда им обращаться. Им информационная поддержка нужна постоянно.
Во-вторых, медицинская помощь. Это одна из главных проблем сегодня. Как известно, с медицинской помощью еще после пандемийных лет есть определенные проблемы для граждан России. А тут система сталкивается с новыми обстоятельствами, когда в медпомощи нуждаются люди без российских документов. Если случается экстренная ситуация, например, аппендицит, то законодательство через скорую позволяет эту помощь оказать. Но если у человека обостряется хронический панкреатит, то надо записываться на приём заранее, а записаться невозможно, потому что у беженца нет полиса ОМС, на его оформление нужно время. Понимаете, для бюрократа есть разница между острым аппендицитом, который нужно срочно оперировать, и хроническим заболеванием; а для больного нет — он загибается здесь и сейчас.
Для беженцев проблема с медпомощью стоит наиболее остро. Потому что они провели под бомбежками месяц, а то и три, жили в разрушенных домах и такие условия способствуют обострению хронических заболеваний. Я уже не говорю о случаях, когда к нам обращаются с минно-взрывными травмами.
Во-вторых, медицинская помощь. Это одна из главных проблем сегодня. Как известно, с медицинской помощью еще после пандемийных лет есть определенные проблемы для граждан России. А тут система сталкивается с новыми обстоятельствами, когда в медпомощи нуждаются люди без российских документов. Если случается экстренная ситуация, например, аппендицит, то законодательство через скорую позволяет эту помощь оказать. Но если у человека обостряется хронический панкреатит, то надо записываться на приём заранее, а записаться невозможно, потому что у беженца нет полиса ОМС, на его оформление нужно время. Понимаете, для бюрократа есть разница между острым аппендицитом, который нужно срочно оперировать, и хроническим заболеванием; а для больного нет — он загибается здесь и сейчас.
Для беженцев проблема с медпомощью стоит наиболее остро. Потому что они провели под бомбежками месяц, а то и три, жили в разрушенных домах и такие условия способствуют обострению хронических заболеваний. Я уже не говорю о случаях, когда к нам обращаются с минно-взрывными травмами.
— Как вам удаётся организовать медпомощь? Вы договариваетесь с частными клиниками или это происходит посредством общения с государственными учреждениями?
— И так, и так. Могу сказать, что в Петербурге есть ряд клиник, которые готовы предоставлять скидку 30-100% на свои услуги. Из всей помощи я бы в первую очередь отметил частную скорую помощь Coris и лаборатории «ДНКОМ». У нас (как у центра помощи) есть своё юрлицо, и мы официально заключаем с компаниями договоры. Частные клиники используются в качестве первичного приёма: человека без документов смотрит врач, берет анализы, проводит исследования. Дальше всё зависит от ситуации: кому-то назначается операция, кому-то — просто терапевтическое лечение. Если нужна госпитализация, то довольно реалистично договориться об этом с госучреждением — они охотно идут навстречу, когда операция попадает под ОМС. Либо заключаем договор и платно размещаем человека в больнице.
Бывают сложные случаи, в основном, связанные с ампутацией конечностей, когда в России человеку не могут помочь, исходя их реальных экономических и медицинских возможностей. В таком случае мы договариваемся с зарубежными клиниками. У нас уже есть примеры, когда мы помогли беженцам получить лечение в Швейцарии и Германии.
Бывают сложные случаи, в основном, связанные с ампутацией конечностей, когда в России человеку не могут помочь, исходя их реальных экономических и медицинских возможностей. В таком случае мы договариваемся с зарубежными клиниками. У нас уже есть примеры, когда мы помогли беженцам получить лечение в Швейцарии и Германии.
— Много компаний готовы помочь?
— Это несколько десятков. Честно скажу, ни разу не сталкивался с просьбой оплатить полную стоимость лечения по общему прейскуранту. Я понимаю, что у всех компаний разные экономические обстоятельства, но льготы, так или иначе, дают везде. Более того, лекарства мы закупаем в «Еаптеке», где нам с серьёзными скидками отпускают лекарства. Так что мы всем очень благодарны.
— Тем не менее, часть помощи завязана на оплате лечения. Ведёте ли вы сбор средств и насколько большой ваш бюджет?
— Общего фандрайзинга нет, возникают какие-то локальные истории с пожертвованиями. Наш бюджет — где-то полтора миллиона рублей в месяц. В основном, все эти деньги тратятся на оказание медицинской помощи.
Люди, которые разучились принимать решения
— Люди, которые приезжают в Россию из зоны военных действий, по-разному относятся к сложившейся ситуации. Есть ли у вас какие-то критерии — кому помогать, а кому нет?
— В этом смысле мы с самого начала не занимаемся никакой политической деятельностью. Мы не делаем выбор между теми, кто хочет остаться в России, и теми, кто хочет ехать куда-то дальше. Стараемся помочь всем, кто к нам обращается. Главное основание для помощи — то, что человек является беженцем, и мы просим его показать миграционную карту, чтобы подтвердить этот факт.
— О чём думают, чем живут люди, которым вы помогаете? Сколько из них планируют остаться в Петербурге?
— Есть одно очевидное и довольно неприятное обстоятельство. У людей, переживших военные действия, в какой бы роли они в них не оказались, появляется так называемый посттравматический синдром (ПТСР). Для них сейчас принятие решений — это очень сложная вещь. Скажем, взрослый здоровый человек как-то свою жизнь планирует, говорит: «Ну, вот в ноябре поеду в отпуск, в декабре из отпуска вернусь, в январе отпраздную Новый год». А люди в состоянии ПТСР — как воздушные шарики, из которых наполовину выпустили воздух. Человек понимает, что надо что-то делать, но у него не остается сил. Ему нужен кто-то, кто возьмет его за руку и скажет, что все в порядке, сейчас мы оформим документы — это делается так-то; потом мы будем искать работу — это делается так-то.
Еще одна проблема очень серьезная, с которой сталкиваются беженцы, это потеря семейных связей. Зачастую, живя друг от друга на расстоянии нескольких километров, из зоны боевых действий люди эвакуировались в разное время, в разные города, в разные страны. Потом они мучительно восстанавливают связи, с трудом находят родственников. Потом найдя, начинают мучиться, как бы теперь оказаться всем в одном месте. Часто получается так, что, предположим, люди, которые приняли решение оставаться в России, через месяц-два-три находят родственников за границей и предпочитают уехать к ним. Или опять же человек решает вернуться обратно на Украину. По мере сил и возможностей мы стараемся тоже не бросать этих людей, поддерживать с ними связи.
Я знаю несколько других историй, когда люди уезжали в Европу, а через несколько месяцев писали, что хотят вернуться назад в Россию. Поддерживать таких людей — это безумно сложная работа. И все, что можно сделать, — смиренно относиться к их воле, к их желаниям. У государств нет ресурсов вникать в каждую частную историю и помогать людям, поэтому этим занимаются волонтёры.
Еще одна проблема очень серьезная, с которой сталкиваются беженцы, это потеря семейных связей. Зачастую, живя друг от друга на расстоянии нескольких километров, из зоны боевых действий люди эвакуировались в разное время, в разные города, в разные страны. Потом они мучительно восстанавливают связи, с трудом находят родственников. Потом найдя, начинают мучиться, как бы теперь оказаться всем в одном месте. Часто получается так, что, предположим, люди, которые приняли решение оставаться в России, через месяц-два-три находят родственников за границей и предпочитают уехать к ним. Или опять же человек решает вернуться обратно на Украину. По мере сил и возможностей мы стараемся тоже не бросать этих людей, поддерживать с ними связи.
Я знаю несколько других историй, когда люди уезжали в Европу, а через несколько месяцев писали, что хотят вернуться назад в Россию. Поддерживать таких людей — это безумно сложная работа. И все, что можно сделать, — смиренно относиться к их воле, к их желаниям. У государств нет ресурсов вникать в каждую частную историю и помогать людям, поэтому этим занимаются волонтёры.
10 человек в режиме 24/7
— Сколько всего волонтёров участвует в помощи беженцам и можно ли как-то системно описать эту помощь?
— В Петербурге это несколько тысяч человек. Среди волонтёров есть координаторы, кураторы, «хосты» — те, кто предоставляет беженцам жильё. Это горизонтальная структура, в ней нет системы подчиненности. Я не могу сказать: «У меня столько-то сотрудников»; мы все сотрудники друг у друга. Я отвечаю за медицинскую часть и юридическую помощь, контакты с государственными органами. Везде, где нужна оплата, мы проводим ей через наше юрлицо. Есть волонтёры, которые занимаются сбором личных вещей, арендой квартир, покупкой продуктов, вещей, лекарств. Костяк всей команды — это порядка 10 человек, которые работают в режиме 24 на 7. И я в их числе.
— А остальные 9 человек — это люди из вашего прихода?
— Это все разные люди, никак ранее не связанные между собой. Мы не разделяем волонтёров по религиозным признакам.
— Можете описать средний портрет такого волонтёра, который помогает беженцам?
— У нас, как в целом в волонтёрском движении в России, больше женщин. Они, видимо, обладают большей эмпатией и больше склонны к тому, чтобы помогать. А мужчины, что называется, более хмурые и участвуют во всем, что надо делать руками. Но повторю, одна из серьезнейших задач волонтёра состоит в том, чтобы еще и душевно поговорить. Не просто сказать: «Вот билет, вот ваучер на питание, вот чашка кофе и иди отсюда». Женщинам ближе такая работа.
— Играют ли здесь роль какие-то политические убеждения?
— Тех, кто выражает готовность помогать, я никогда не спрашиваю о политических предпочтениях. Потому что не до этого. Но, насколько понимаю, большая часть волонтёров выступает за мир, прогресс и права человека.
Беженец — не мигрант
— Есть ли сегодня задачи, связанные с беженцами, которыми не занимаются ни государство, ни волонтёры?
— Мне кажется, сейчас не хватает каких-то программ адаптации для беженцев к новой жизни. Есть чудовищная разница между экономическим мигрантом и беженцем. Потому что экономический мигрант — это человек, который определил, где ему лучше жить, и, подготовившись к переезду, туда переместился. Он обычно уже заранее предполагает, где он будет работать. Он осознанно туда едет для того, чтобы к лучшему изменить свою жизнь. Беженцы внезапно оказываются в этой ситуации. Они совершенно не были готовы к переезду, зачастую абсолютно дезориентированы и не понимают, как жить в новом месте. Конечно, кто-то достаточно легко социализируется: у нас есть несколько подопечных семей, которые приехали с детьми — и уже и муж, и жена работают, и дети учатся.
— Кто должен заниматься созданием таких «адаптационных программ»?
— Думаю, это задачу вполне могут взять на себя социальные и волонтёрские службы. Есть один момент, который, как мне кажется, не очень получился. Непосредственно от нашего центра и со стороны «Правозащитного Совета Петербурга» (НКО — ред.), где я тоже имею честь состоять, были предложения о создании рабочих групп для координации помощи беженцам. Но это не было реализовано. Есть прямые контакты, когда волонтёрам нужно пообщаться с комитетами, с вице-губернаторами города. Но вот предложения по межведомственной координации (собраться и подумать более организованно) не срабатывают. Все предпочитают по отдельности решать проблемы. Ну лишь бы они как-то решались.
Григорий Михнов-Вайтенко родился в 1967 году. Его отец — поэт и драматург Александр Галич, мать — художница Соня Войтенко. Григорий Вайтенко обучался во ВГИКе, с 1990 годов работал на телевидении. В 2008 стал священнослужителем РПЦ, служил в Старой Руссе. В 2014 году вышел за штат РПЦ. В 2015 году перешёл в Апостольскую православную церковь (российское религиозное объединение, зарегистрированное Минюстом в 2004 году), где получил титул архиепископ Варяжский. В 2021 году участвовал в выборах в Госдуму от партии «Яблоко», выдвигался от округа в Петербурге. Является членом Правозащитного совета Петербурга.
Справка